Новый президент Франции социалист Франсуа Олланд начал свою инвеституру без какой-либо раскачки. Въехав в Елисейский дворец и получив от уходящего президента Саркози ядерный чемоданчик, Олланд назвал имя нового премьера, после чего тут же отправился в Берлин на встречу с фрау канцлерин Ангелой Меркель.
Первое знакомство было выдержано в духе немецкой романтической баллады "Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?". В президентский самолет вскоре после взлета ударила молния, машина пошла на вынужденную посадку, Олланду предоставили резервный самолет, и с двухчасовым опозданием президент Франции все же достиг Берлина.
Все хорошо, что хорошо кончается, тем более, что в смысле этикетном стойкость Олланда, который, преодолевая бури-невзгоды, так стремился в германскую столицу, выглядит весьма выгодно. И само решение встретиться с Меркель прямо в день получения полномочий, и твердость перед лицом препятствий как бы специально подчеркивали то значение, которое новый президент придает франко-германскому сотрудничеству, считая Берлин главным партнером Парижа.
Что, по сути, так и есть. Наступившее после Второй мировой войны франко-германское примирение, превратившееся в союз, подвело черту не только под последней войной, но и под более чем трехвековой историей франко-германской вражды, восходившей еще к временам Ришелье и Мазарини. Триста лет множились взаимные обиды, прежде чем вековечный конфликт уступил место союзу.
Дело было не только в преодолении прошлого, но и в построении будущего. Союз двух самых мощных и при этом примерно равносильных европейских континентальных держав послужил несущей конструкцией для всей европейской интеграции. К франко-германскому тандему постепенно присоединялись другие.
О двух мощных и равносильных тут сказано не случайно, поскольку существует и опыт от противного. Строительство обновленного СССР закончилось тем, чем оно закончилось, в силу разных причин, но не последней из них была принципиальная несоразмерность России-РСФСР и остальных союзных республик. Когда главная республика превосходит все другие, вместе взятые, и по населению и по экономической мощи, это означает либо имперскую конструкцию – но тут младшие братья будут недовольны, либо такую конструкцию, когда хвост виляет собакой – но тут другие будут недовольны.
Да, собственно, и в послесоветские времена история союза России и Белоруссии демонстрировала сходный эффект. Будь даже А. Г. Лукашенко идеальным партнером, которым он не вполне является, десятикратное различие между двумя государствами по всем ключевым показателям делало бы выработку реального союзного механизма задачей чрезвычайно трудной.
ЕС в этом смысле чрезвычайно повезло с наличием двух равносильных тягловых держав. Но это при условии, что обе державы по-прежнему будут оставаться тягловыми и сколь-нибудь равносильными. Но если мощь Германии сомнений пока что не вызывает, то в случае с Францией сегодня это уже не совсем так. Когда в ходе избирательной кампании президент Саркози говорил, что реализация социалистической программы Олланда может привести Францию туда, где уже находятся Испания и Греция, это была не совсем предвыборная демагогия. Социально-экономическая программа Олланда, как минимум, довольно рискованная.
С присоединением же Франции пусть не к Греции, пусть всего лишь к Италии несущая франко-германская конструкция перекашивается до такой степени, что перестает быть несущей. Похоже, в ходе первого знакомства фрау канцлерин очень хотела получить доказательства того, что такого перекоса не произойдет. Но, судя по итоговой пресс-конференции, пока что Меркель в этом недостаточно преуспела.
