В этот день в 1889 году в Париже состоялось официальное открытие Эйфелевой башни. О сказочном превращении "гадкого сооружения" (по мнению современников) в прекрасный символ Парижа - обозреватель радио "Вести ФМ" Андрей Светенко.
Эйфелева башня - это символ. И, во-первых, того, что нет ничего более постоянного, чем временное сооружение. Башня-то, оказывается, была времянкой сродни цирку-шапито. Экспонат всемирной выставки, приуроченной к столетию Великой Французской революции. Всего лишь проба пера, показатель индустриальных возможностей. Башня должна была быть разобрана спустя 20 лет, за которые, как предполагалось, она должна была окупить затраты на свое сооружение.
К моменту открытия беспримерная по высоте - 300 метров - башня уже успела намозолить глаза парижанам. Ее строительство вызывало гневный протест общественности. Эмиль Золя, Ги де Мопассан, Шарль Гюно, триста других видных мастеров культуры возвысили свой голос против появления в центре французской столицы "отвратительной тени от ненавистной колонны из железа и винтов, пачкающей город как чернильная клякса".
Теперь невозможно себе представить Париж без нее, однако трехсторонний договор между Эйфелем, французским государством и парижским муниципалитетом предполагал демонтаж сооружения через 20 лет после постройки. Это до некоторых степени успокаивало скептиков. Впрочем, им и во сне не могло присниться, что башня станет местом паломничества, что она будет иметь потрясающий, незамедлительный и непреходящий успех. За шесть месяцев функционирования выставки "трехсотметровый флагшток Франции" посетили более двух миллионов человек.
Уже к концу того же 1889 года удалось возместить три четверти всех затрат на строительство. Надо ли говорить, что спустя двадцать лет уже никто всерьез не заикнулся о том, что Эйфелеву башню пора бы разобрать. Она стала символом Парижа, причем, как ни парадоксально, совсем не выдающимся из общего архитектурного ряда французской столицы. Но главное, ай-да, Эйфель, ай-да, молодец. Времянку построил такую прочную, на века, как будто заранее знал, что именно так все и сложится.
