Мне исполнилось 9 лет, когда наша семья переехала из тихого Старобасманного переулка на Покровку. Квартиру мы получили в доме, стоящем на перекрестке, и все наши одиннадцать окон выходили на улицу. Тогда-то я узнала, что страна отмечает такие праздники как 7 ноября и 1 мая. И вовсе не потому, что каждый раз по столь величественным поводам в 8 утра просыпался рупор, установленный на крыше соседнего дома, и из него доносилось "Любовь, Комсомол и весна" или "И Ленин такой молодой и юный Октябрь впереди". Мне – маленькой — это даже казалось интересным.
Куда менее забавной оказалась демонстрация. На встречу с коммунистическим счастьем толпы людей торжественно шли по проезжей части, а над праздником гордо реяли флаги и транспаранты. Совершив дефиле перед Мавзолеем, с которого их зорко и цепко оценивал ЦК КПСС, возвращались демонстранты куда менее задорно, унылость картины дополнялась теми же транспарантами и флагами, только теперь уже москвичи и гости столицы их волочили за собой.
Впрочем, государство тогда заботилось о бодрости духа трудящихся, а потому на тротуарах были выставлены столы с бутербродами, соком и пивом. Столы с едой были повсюду, а вот туалетов не хватало. Прямо скажем, их не было вовсе. Нетрудно догадаться, что в качестве отхожего места использовались подъезды. В частности, наш. Поэтому и 1 мая, и 7 ноября выйти из дома можно было только по мосткам, но желания спуститься вниз не возникало, слишком велик был риск наткнуться на толпу облегчающихся мужиков.
Честно говоря, подъезд использовали не только демонстранты – за домом десятилетиями стояла пивная. Люди ходили туда разные, но по большей части с серьезными намерениями, тем более, что напротив пивной был магазин при небольшом водочно-коньячном заводике. Пивная почему-то тоже была без туалета, так что те, кто задерживался в пивной, регулярно наведывались к нам.
Потом прогресс докатился до нашего дома, и нам поставили код, но он почему-то не спасал. Спасением оказались кардинальные меры: пивную закрыли. Зато пришла перестройка, а вместе с ней и беспризорные. И общественный туалет в подъезде заработал с удвоенной, а то и с утроенной силой: вот уж для кого никакие запоры никогда не были преградой. Вот так получилось, что к строителям коммунизма, алкоголикам и бомжам я отношусь примерно одинаково. Как минимум с настороженностью.
Но так как сейчас зима, и очень холодно, то, пожалуй, я все же в первую очередь об отношении к беспризорным. Так вышло, что моя френд-лента на "Фейсбуке" и в ЖЖ примерно наполовину состоит из благотворителей, организаторов фондов, волонтеров. А потому я довольно быстро узнаю новости о радостях и горестях, поступающих из этого особого мира. Да дело даже и не в скорости узнавания. Просто, как каждый нормальный человек, я радуюсь, когда к детям, находящимся в региональных коррекционных детдомах, приезжает Дед Мороз, когда в часовню, устроенную в женской колонии, волонтеры покупают купель для крещения новорожденных. Или содрогаюсь от ужаса, читая сводки – сколько человек замерзло от сильных морозов. И понимаю, что большая часть замерзших – это как раз те самые беспризорные, к которым у меня непростое и "настороженное" отношение.
Непростое не только потому, что они гадили в моем подъезде. Эту часть семейной истории я забыла к тому моменту, как несколько хаотичная группа знакомых людей стала ездить на Курский вокзал и на станцию "Серп и молот" кормить, одевать, лечить, обихаживать бездомных. Я ездила с ними, старясь найти свое место. И помогая — наблюдала. Терпение закончилось не тогда, когда я увидела, как мужчина, надев новые джинсы, через пять минут принялся гадить, не снимая их. И даже не когда я узнала, что одна из волонтеров принесла домой чесотку, заразив всю семью — от старого дедушки до маленького ребенка.
Однажды кто-то привез мягкие игрушки. Нелепица, глупость, которых совершалась масса на заре российской благотворительности, но плюшевых зверят было решено раздать в семьи (ведь на улице оказываются не только спившиеся мужики, но и сбежавшие из дома подростки, а то и целые семьи, лишенные жилья проходимцами) – приходили к нам за поддержкой и такие. Белоснежного мишку юная волонтерша протянула маленькой девочке. Та счастливо передала игрушку посмотреть старшему брату. Юноша взял мишку и начал отрывать ему лапу. Он смотрел в глаза волонтерше и, сияя очаровательной улыбкой, оторвал вторую ногу, голову. Туловище вернул сестре. Перестать ездить не означало отказаться от участия в организации сбора помощи для людей, оказавшихся на улице, или поддерживать тех, кто готовит им еду, обрабатывает раны, пытается найти пристанище. Но для меня по-прежнему весьма болезненным остается вопрос о ее масштабах и пределах.
О том, сколько и какого качества привозить теплых вещей, если через день пуховики, дубленки, шапки и варежки могут оказаться разодранными в клочья, валяющимися в соседней куче хлама. О том, пускать ли беспризорных в подъезды, в метро, только потому, что в Москве нет ночлежек. Как правильно реагировать матери, везущей 5-летнюю дочь на елку, когда в вагон вваливается пара бомжей, у одного из которых рожа, а второй весь в струпьях? И стоило ли вчера проходить мимо того бездомного, который устроил туалет в центре станции Арбатская, или надо было его выгнать замерзать на улицу в минус 20.
Я, безусловно, за то, что общество должно быть милосердным. Но доброделание надо совершать за свой, а не за чужой счет.
