Потертый марлевый занавес дачного театра - своеобразный символ того подержанного романтического флера, который провинциальные режиссеры десятилетиями накидывали на чеховские постановки. Романтическая вуаль самарского спектакля быстро будет отброшена, и перед зрителями предстанет не Чехов-романтик, а жесткий реалист.
Через тюлевую сепию на сцене появляются знакомые герои - Маша, Медведенко, Дорн, Сорин, Аркадина, Треплев, Тригорин. Все, как в хрестоматии - трогательные, нелепые, милые, смешные. Марлевая вуаль падет и не останется ни следа трогательности. Будет лишь жестокая нелепость. Здесь все герои и мучители, и жертвы одновременно. Это - перманентный ад человеческих отношений, в котором чайка - вовсе не символ свободы и чистоты, а безжалостная хищница.
"С самого же начала было понятно, что чайка - хищная птица и не очень красивая. К тому же, падалью питается", - поясняет режиссер Анатолий Праудин.
Не случайно вместо звука лопнувшей струны зрители услышат зловещий крик чайки, которая бьется о стекло. Но это, пожалуй, единственная режиссерская вольность. "Много разговоров о литературе, мало действия, 5 пудов любви" - так писал о пьесе сам Чехов. В самарском спектакле вместо 5 пудов любви - 105 пудов наваждения и темного желания подчинять и властвовать. Все по тексту. Сохранены все реплики и ремарки. 4 действия, 3 антракта, четыре с половиной часа потока жизни в поместье Аркадиной. Длинный спектакль долго готовился. Репетиции шли почти два года.
"К моменту начала репетиций ты уже прожил целую жизнь своего героя. И чеховский текст, он становится просто твоим, потому что ты про своего персонажа уже все знаешь", - рассказывает актриса Ольга Агапова.
Если в традиционном театре четвертая стена - это зеркало сцены, обращенное в зал, то в самарском - четвертая стена, единственная глухая. С трех сторон сцену окружают зрители - реальные, вымышленные или отраженные в зеркале. В такой конструкции герои "Чайки" вынуждены не жить, а играть. Когда жизнь превращается в театр, театр становится бессмысленным. Остаются лишь два пути - плоская беллетристика Тригорина или эпатажный авангард Треплева. Такой Мировой Души, замотанной в окровавленные бинты и подвешенной на крюк, пожалуй, еще не было.
Тезис "настоящий театр невозможен в принципе" доказывается настолько ярко и талантливо, что самарский спектакль становится оксюмороном - театр невозможен, но ведь вот он перед вами.
