Государь, вели отрубить уши провайдеру, который приносит нам эти мутные вести. В Москве распускаются первые подснежники: в такие дни грешно думать о чем-либо постороннем, тем паче политическом и геополитическом. От этих мыслей скудеют умом даже кто безумен был — информационная канитель выносит мозг, но совершенно ничего не объясняет. Я на днях наблюдал, как один дяденька, протестуя против всего плохого, демонстративно отменил заявленное рабочее мероприятие — не облил себя скипидаром на площади, не объявил голодовку или хотя бы минуту молчания, а сорвал производство и бурные аплодисменты в "Фейсбуке". Минуточку, не умирайте только, давайте посмотрим на проблемы под иным градусом.
Ибо недаром я краевед, обладающий соответственным званию ассоциативным рядом, который тоже ничего не объясняет, но настраивает на философское: всё это уже случалось прежде, а теперь миновало, мир таков, каков есть. Или, как говорил философ Прутков: "Два голубя, как два родные брата жили. А где у вас с наливкою бутыли?" Присядем у огня и вспомним о том, что Москва видала всякое, и мы можем учиться на уроках истории, не выходя за пределы собственных улиц. И возьмём, например, далёкий 1698 год, ставший одной из самых невеселых страниц в истории столицы. Я не буду нарочно указывать на параллели с современностью, кроме одной очевидной: до Бога высоко, до царя далеко.
Так вот, поначалу ничто не предвещало беды: власть развлекалась то войной, то миром, то пиром, то богомольем, не сильно вникая в проблемы нижних слоев населения. Нижние слои то терпели, то уходили в резкую оппозицию, недаром XVII век учебники истории прозывают "бунташным". В 1682 году впервые заёрзало вооруженное и тяжкое на руку стрелецкое сословие. Стрельцы восстали не от безделья: их жалобы на произвол полковников рассматривались неохотно, а жалобщиков для профилактики били кнутами, дабы "страх великий содеять". Однако стрельцы (старые кадры, афгангвардейцы) не отступали перед коррупционной составляющей, настаивали на своём. Почти было настояли, но царь Фёдор Алексеевич неожиданно умер, кандидатами на трон стали неродные малолетние братья Петр и Иван Алексеевичи.
Почуяв послабление власти, стрельцы "учинились сильны" и подачу челобитных стали сопровождать угрозами и требованиями серьёзных денежных компенсаций. Попутно "по улицам многолюдством ходя озорничали". Ситуацией воспользовались провокаторы Милославские, пустившие в эфир резонансный фейк о заговоре своих противников Нарышкиных на царевича Ивана. Эта утка стала прямой причиной бунта, чудовищно страшного и кровавого. Петру Первому в тот год было десять, стрельцы рубили в капусту его родственников у него на глазах. Но когда государю стукнуло 26, он получил повод отыграться за детский страх и унижение.
В ту пору вышел срок вахты четырех стрелецких полков Азовского гарнизона, жаждавших возвращения в Москву, к оставленным два года назад семьям. Пётр пребывал с официальным визитом в Европе и, понимая, что в его отсутствие эта стабильно неблагонадежная публика может натворить разного, приказал командировать их в Новгород. Но позабыл распорядиться о провианте, и зимой, когда уставшие отряды добрели до Великих Лук, начался голод.
Находясь в отчаянном положении, часть гарнизона нарушает приказ и отправляется в Москву на челобитье. Городские власти выдали скороходам по рупь двадцать карманных денег и велели быстро проваливать обратно. Но стрельцы, пройдясь по Торгу, оказались втянутыми в общественные прения и снова повелись на фейк: немцы истинного царя подменили заводной куклой, Родина в опасности, если не мы, то кто же.
Узнав об этом, опальная Софья передала из Новодевичьего монастыря сообщение, в котором обещала стрельцам своё покровительство и подстрекала в случае чего "чинить бой" с городской стражей. Осмелевшие стрельцы, числом в четыре сотни, собрались у ворот двора боярина Троекурова — аккурат в 50 метрах от дверей нынешней Думы. Жаловались на невзгоды, вновь просили праведного суда, но между строк намекали, что могут и в лоб дать. Троекуров велел страже арестовать выборных челобитчиков, но толпа отбила своих. После этого ходоки перешли в разряд дезертиров и были силой изгнаны из города.
Узнав об этом, Петр прислал из Вены телеграмму, в которой досадовал на то, что его и.о. отпустили воров, "не вступив в розыск". И верно: вернувшись в гарнизон, скороходы начали мутить воду, и вскоре великолукские стрельцы приняли решение идти на Москву, бить бояр, спасать Россию. Навстречу им из Москвы вышел большой отряд под руководством русского героя Алексея Шеина и английского профессионала Патрика Гордона.
И вот наступает кульминация: у берега реки Истры, под стенами Ново-Иерусалимского монастыря, сходятся два войска, которые совершенно не хотят друг с другом воевать. Конечно, были буйные головы "с многим невежеством от противных и грубых слов", но командующие отрядами с вечера до утра сходились на переговоры, пытаясь предотвратить кровопролитие. Стрельцы сообщили представителям власти о своих тяготах (по мнению Гордона, "явно преувеличенных"). Гордон в ответ передал стрельцам приказ выдать зачинщиков и возвращаться к месту приписки (провиант будет, но после, наказывать будут, но в меру). Однако стрельцов связывало боевое братство и клятва добиваться главной цели похода — оставленных в Москве семей. Они уверяли, что "идут о своих нуждах просить, а не драться", просили впустить их в город хотя бы на три дня. Но кто же им теперь поверит. "Ребята, у меня приказ стрелять", — сказал Гордон. "Видали мы пушки и не такие", — отвечали ребята.
Мне представляется сцена, которой, конечно, не было: Гордон и Шеин, сидящие со стрелецкими командирами у ночного костра на берегу туманной Истры, с банкой варенья и можжевеловыми веточками. Они молчат, смотрят на звезды, они ещё надеются, что что-то произойдёт — гениальный компромисс, внезапная отсрочка, благая весть от государя. Но до царя было, как водится, далеко. Наутро пушки Гордона виртуозно разбили стрелецкое воинство, днем начались пытки и казни, а вернувшийся вскоре Пётр учинил стрельцам такую раздольную расправу, какой Москва не видала даже в годы опричнины.
Из европейского турне царь привез много передовых идей и навыков, умение строить корабли и регулярные здания, но кажется, не сумел добыть нечто более важное. Простое, как банка варенья внутри нас и звёздное небо у нас над головами, но по-прежнему недостижимое. Мы будем о нём мечтать и искать его, но это не повод унывать, ломать стулья и прогуливать работу. Ибо, как говорил философ Прутков: "Вред или польза действия обусловливается совокупностью обстоятельств".
