Эрмитаж и Пушкинский музей отправили в Париж самые востребованные, самые популярные картины из своих собраний — те, что были приобретены Сергеем Щукиным. В честь успешного предпринимателя и редкого коллекционера Фонд Louis Vuitton устраивает грандиозную выставку.
- А что для Эрмитажа коллекция Щукина, это та часть, без которой Эрмитаж трудно представить, или Эрмитаж настолько самодостаточный, и настолько много у него всего?
- Наша часть коллекции Щукина — это часть коллекции Эрмитажа. Эрмитаж — великий музей, созданный Екатериной, Русским Императорским домом. И это музей, у которого есть собиратели. У нас книжка есть "Эрмитаж. Коллекции и собиратели". О тех, чьи коллекции влились в музей. Это Екатерина II, это Александр I, это Семенов-Тян-Шаньский, это музей Штиглица, это собрание Щукина, это коллекция Морозова, и многое другое. Коллекция или ее часть вливается в большой музей, который самодостаточен за счет того, что разрастается разными способами, и приобретает дополнительные вещи. Когда из Эрмитажа после революции изъяли, передали музею в Москве около 400 всяких шедевров старого искусства, то был такой лозунг, что вот, в Москве нет музея старого искусства, нужно чтоб он был, раз там столица.
Ответ Эрмитажа был – да, конечно, но тогда нам нужно новое искусство, потому что у нас нет нового искусства для того, чтобы продолжать жить энциклопедическому музею, которым Эрмитаж стал в 20-м веке. Такой музей, который, подобно Лувру, Метрополитену энциклопедичен. Нам нужно новое искусство, давайте вы — нам, мы — вам.
Вот так и пришла к нам, начала приходить коллекция Щукина — еще до войны, а после войны — следующий этап, когда его собирались передавать музею московскому, МИИТУ. Тогда Эрмитаж попросил еще дать нам, потому что здесь происходит такое движение, развитие истории искусства, которое мы показываем. Это одна часть. Другая часть, конечно для Эрмитажа важна, коллекция Щукина интересна, потому что это коллекция московских купцов, а все петербургское коллекционирование, начиная с Екатерины, это имперское коллекционирование.
И Эрмитаж, и Русский музей — это имперские музеи. Музеи в Москве все частные всегда были – Третьяковская галерея рождается из частных коллекций, музей Цветаевский рожден из учебной коллекции, а потом из частных. Румянцевский музей, это все немножко другой дух, и духа коллекционирования такого более раскованного, как ни странно, которого у старообрядцев больше, чем у европейских образованных петербургских дворян.
Присутствие этого духа в Эрмитаже очень важно. Здесь живет дух всех коллекционеров. Мы всю историю от Екатерины до Щукина смотрим, показываем в музее, у нас ведь музей такой, мы это очень любим. Вот я сегодня говорил на очередных переговорах, какую бы выставку мы не везли куда-нибудь, это все про Эрмитаж, а все остальное потом. То, как Эрмитаж осваивает разные настроения коллекционирования отличается от коллекционирования Семенова Тян-Шанского.
- А у вас что-то из любимого есть в коллекции Щукина?
- Нет, у меня нигде ничего нет, я к ним стараюсь относиться профессионально. Ну, Щукина, конечно, все любят — "Танец" и "Музыку". В Афинах мы открывали выставку, когда начинали перекрестный Год России и Греции. Мы привезли три золотых скифских вещи, потрясающих вещи, которые показали, как пилотный проект, начало года так открывали.
Там объясняли, что это блестящий пример того, как художник взаимодействует с заказчиком. Художники блестящие греческие ювелиры, но для того чтобы сделать подарок скифскому царю, они рисовали скифов, следовали скифскому звериному стилю частично, и взаимодействие заказчика и мастеров родило совсем новый вид искусства.
"Танец" — особая вещь. Это блестящий пример того, как художник взаимодействует с заказчиком. Он рожден взаимодействием Щукина и Матисса. Там, вроде, так смешно: здесь не помещается, давайте поменяем размер. В результате, мы имеем возможность сравнить несколько танцев. но ни один из танцев Матисса сравниться с Щукинским вариантом не может. Вот это очень важная особенность. это не с каждым коллекционером так происходит. Вообще, взаимодействие коллекционера и художника очень интересно, и Щукин тому очень яркий пример.
- Да, потому что он настолько проникал, настолько погружался в творчество художника, и пытался понять вот эти его ключевые вещи, знаковые для его творчества.
- Он вообще проникался искусством, не только самим художником. Он его действительно понимал. Но как крупный бизнесмен, он умел пояснить свое понимание. С одной стороны, он был очень скромный, понимал, что искусство выше его, и старался осваивать, учить, понимать то, что казалось непонятным. Но, с другой стороны, он понимал, что имеет право на свою точку зрения и в искусстве, и в разговоре с художником и, тем более, в разговоре со зрителем, посетителем, критиком.
- Ну, да, совершая работу над собой все время, даже когда не понимал?
- Да, он совершал победы, но он и понимал значение этих побед.
- А ваше отношение к этой выставке, мне она кажется такой пророссийской, на самом деле, и таким оммажем России.
- Она, конечно, оммаж России. Вот какие у нас были коллекционеры, потрясающие, у вас таких не было. Были, но так получилось, что вся история Щукина, она столь драматична, она сделала его самым знаменитым коллекционером, знаменитее Барнса и многих других. Сложилась такая историческая судьба, и важная вещь в этой выставке для нас, что это действительно дань памяти Щукина. Ведь его коллекции сыграли громадную роль в создании русского искусства, русского авангарда и всего остального. Но и русское советское искусство хорошее, оно тоже родилось потому что коллекцию Щукина можно было увидеть в Москве и в Эрмитаже. И поэтому вкус у наших художников выработался хороший. И, действительно, мы не потеряли качество художников и в советское время благодаря и Эрмитажу, и Музею Пушкина. Музея нового западного искусства роль огромная. Но имя как бы замалчивалось, оно все время произносилось, но произносилось не столь громко, на этикетках его не было.
- Да, даже в Пушкинском.
- В Пушкинском появились действительно поздно. Но у нас в один из первых годов моего директорствования мы это ввели. Сейчас у нас галерея называется "Памяти Щукина – Морозова", то есть, мы постепенно восстанавливали память и о Щукине, и о Морозове, а потом появилось это сдвоенное "Щукин – Морозов". Сейчас мы это разделяем, то есть, мы впервые музейно отдаем долг памяти Сергею Ивановичу Щукину. И это тоже в эрмитажных традициях, потому что мы время от времени делаем выставки, посвященные коллекционерам. И рассказываем о художнике.
И здесь вот оказалось нужным собрать из двух мест, и отделить от Морозова, и рассказать, собственно, о том, какой был Сергей Иванович и, тем самым, ему низко поклониться. И это тоже русское, мы создали ему дополнительно биографию. Потому что вот эти конфискации, могли ведь конфисковать и продать за границу, как все остальное. Слава богу, не продали. Сохранилось вместе более-менее в двух похожих музеях. И, в общем, как говорила Ахматова про Бродского, "биографию делают этому рыжему", здесь биографию Щукину сделала драматическая история его коллекции, какие-то суды, которые потом возникли. А в результате он действительно знаменит так, как, может быть, не был бы знаменит, если бы все шло тихо и гладко в России. Но если бы все шло тихо и нормально, может быть, потом потомки разделили бы эту коллекцию на 25 музеев, продали на аукционах, как сейчас продают. Так что, действительно, здесь есть такой российский триумф. Но он такой сложный. Вот как в сложной истории Россия рождает новые культурные явления.
- А вы участвуете в выставке коллекции Сергея Щукина со своими предложениями, или это проект Фонда Louis Vuitton?
- Началось вообще с того, что с предложением в Фонд мы пришли. Мы вместе с Андрэ Марком. Тут тоже целый процесс. Внук Щукина, который просто судился ради того, чтобы получить коммерческие доходы от коллекции, что, может быть, как-то коллекцию вернуть. И много, в общем, навредил нашей деятельности. В результате из этих столкновений драматичных получилось то, то должно было быть. Еще давно (меня тогда еще не было), когда было дело в Париже, дочка Ирина подавала в суды. Я тогда предлагал — мы создаем фонд, который создавал еще Сергей Иванович, с помощью художников. Часть всех денег, которые идут при экспонировании этих вещей, идут в Фонд. Фондом управляют потомки. И то, что он хотел — художники неимущие будут иметь деньги, и все будет очень хорошо, и деньги будут идти на доброе дело. Мы что-то близкое предложили Фонду Louis Vuitton. И сейчас идет очень хорошая совместная работа, такая почти образцовая. Потому что мы с самого начала беседовали вместе, довольно большая команда, несколько человек из Москвы. Нам, может быть, труднее с москвичами, с петербуржцами сложнее делать, с парижанами лучше. И в Париже там же тоже целая команда. Есть Андре Марк, есть команда Louis Vuitton, есть Сюзан Паже, их директор, с которой мы много лет работали, и в очень тесной дружбе находимся. Получается целый образец такого международного сотрудничества, в значительной мере замешанного на том, что просто все хорошо друга друга знают по музейным проектам.
- Копродукция такая получается.
- Да, так не всегда бывает в музейном мире, здесь некое такое новшество в музейном мире получилось.
- Действительно уникальный проект.
- Проект уникальный. В нем, правда, есть такая человеческая вещь, кроме того, что шедевры, шедевры, шедевры, есть очень важная человеческая вещь, есть человек — которого мы правильным образом вспоминаем.
