"Это что?" "Рога". "А зачем?" "Так он же монстр, чтобы пугать всех". Ответ был принят молчанием: Глеб явно пытался его осознать, и был недоволен тем, что ему не хватило объяснений, но не знал, как мне об этом сказать. "А сейчас лампочка зажглась?" "Да, теперь горит". Он был доволен. Я потом, позже узнала, что ему надо все объяснять так, чтобы у него в голове возникла схема-картинка, куда укладывается каждое определение. Потому что Глеб – слепой мальчик шести с половиной лет с сохранным интеллектом. Я бы уточнила – с отличным интеллектом, присущим личности с огромным потенциалом и задатками.
Глеб в меру хулиганист, проказлив и любознателен. Как и всякий мальчишка, он не успокоится, пока не выяснит, что внутри каждого моторчика любой машинки. Он любит слушать сказки и смотреть мультики. И мечтает, что будет читать книжки в школе, хотя он пока не представляет себе, что обучение чтению может оказаться нелегким испытанием для его непоседливости. Кажется, он их тех, для кого установка знания – свет работает и в прямом и в переносном смысле.
Глебом мы дружим уже несколько месяцев. С того момента, когда он, впервые "увидев" меня, сунул свою маленькую ладошку мне в руку и показал дорогу к себе домой. Я приезжаю к нему в гости – нечасто – слишком велики московские расстояния. Но тут наша встреча с Глебом Кареевым и его приемными родителями Егором и Анастасией Отрощенко произошла незапланированно, после митинга в защиту Специальной (коррекционной) общеобразовательной школы-интерната №1 для слепых и слабовидящих детей.
Не то, чтобы я или родители моего друга постоянно ходили на митинги, скорее наоборот. Только вот ситуация казалась неясной, а разобраться очень хотелось. Но все объяснения по телефону или в социальных сетях звучали слишком сумбурно и были понятны лишь тем, кто знает ее изнутри. А если судить со стороны, ничего и не происходит ужасного: школу на самом деле не закрывают, а всего лишь выводят из-под Минобразования, передавая ее в подчинение Министерства социальной защиты. Вернее, как выяснилось на митинге, уже передали: на общешкольном родительском собрании директор объявил, что есть постановление о переводе школы. Дескать, все равно есть решение все коррекционные школы из одной системы в другую перевести до 2016 года, чего ждать? Скажем, принадлежащая Первой коррекционной санаторно-лесная школа в Подмосковье давно в ведомстве Министерства соцзащиты, и отлично функционирует. Тогда – о чем речь. За что бьемся?
Оказалось, что повод был довольно серьезный. С точки зрения ведомства социальной защиты главным оказывается не ребенок, нуждающийся в образовании, а инвалид, которого надо реабилитировать. Соответственно, как только коррекционные школы выйдут из-под Минобраза, времени на образование в их стенах будет затрачиваться намного меньше. А если конкретнее, 21 % от общего количества часов, которые дети будут проводить в казенном доме. Совсем понятно становится, когда решаешь нехитрую математическую задачку: если мальчику Глебу положено на образование 21% времени от проведенных в школе 10 часов (с 8 утра до 6 вечера), учить его будут 2 часа в день.
Суметь понять, что знание – свет и получить удовольствие от чтения Глебу и его одноклассникам будет непросто не потому, что они слепые: школа попросту может не успеть дать ему и остальным своим ученикам даже этой малости. Не то, что получить полноценное образование, которого он достоин. И перевести в другую школу такого ребенка как Глеб невозможно. Коррекционные школы – уникальны тем, что рассчитаны на разные типы болезней. Инвалид – не клеймо, не приговор, у каждого своя история. Есть слепые дети с умственной отсталостью. Есть слабовидящие. Таким как Глеб – с сохранным интеллектом — нужно такое же образование, как и зрячим, только по системе Брайля. Первая школа-интернат — единственная в Москве для детей с сохранным интеллектом.
Парадокс ситуации еще и в том, что остальные коррекционные школы не торопятся переходить от Минобраза, справедливо полагая, что за 3 года (до 2016-го) многое может измениться. Перешли всего две школы, та, в которой должен был получать образование Глеб и еще одна, где учатся дети с тяжелейшими формами ДЦП, в большей степени нуждающиеся в реабилитации, чем в образовании.
Кстати, получив его, слепой человек может стать высокопрофессиональным специалистом. Для тех, кто закончил школу, сдав экзамены после 9-го класса, в медицинском училище № 3 открыто отделение, где инвалиды по зрению могли обучаться массажу. Оказывается, слепые массажисты во всем мире котируются гораздо выше зрячих: они тактильно ощущают проблемные зоны и концентрируется на них, не отвлекаясь на внешний вид пациента.
Что касается высшего образования, в школе всегда было несколько предметов с углубленным изучением, в частности – программирование. Потому что у слепых людей гораздо лучше развито абстрактное мышление, дающее преимущества в работе программиста перед остальными. А при современных технических средствах слепому человеку участвовать активно в жизни общества не доставляет никакого труда. Еще одна область, где незрячие специалисты котируются высоко – юриспруденция – ведь у них отлично развита память. Выпускники школы становились журналистами, шли в науку, становились преподавателями. При одном условии: они имели возможность получить достойное образование.
Конечно, человек талантливый и при 21% времени, выделенном на образование, сможет выучиться многому. И сомневаться не приходится, что родители Глеба положат жизнь, чтобы дать своему ребенку образование, найдут средства на частных преподавателей. Но почему надо прилагать сверхусилия тем, кто и так оказался в крайне непростой ситуации. И не просто пытается выжить, а достойно прожить свою жизнь. В сиянии света.
